В современном кино уже успел закрепиться довольно узнаваемый образ — пожилой мститель, который берёт закон в собственные руки и самостоятельно решает, кого и как следует наказать. Одним из заметных предвестников этой моды стал «Не дыши» (2016), где слепой ветеран, на первый взгляд кажущийся беспомощным стариком, неожиданно оказывается куда более опасным противником, чем забравшиеся к нему преступники. Формула оказалась настолько востребованной, что со временем превратилась почти в отдельный поджанр. Только теперь перед нами очередной «праведный дедушка», который объявляет войну уже не грабителям, а мошенникам.

Фильм довольно быстро расставляет акценты и начинает последовательно демонстрировать жестокость расправы над участниками преступной схемы. Причём достаётся даже второстепенным персонажам, что неизбежно заставляет задуматься: если с обычными исполнителями обходятся настолько беспощадно, что же приготовлено для главной злодейки? Её образ специально доводят практически до карикатуры. Перед нами бессердечная аферистка, лишённая эмпатии и каких-либо моральных ограничений. Она настолько неприятна, что зритель почти автоматически начинает ждать соответствующего жанрового возмездия.

Именно поэтому дальнейшее развитие истории оказывается интереснее, чем могло показаться вначале. Формально всё складывается по знакомой схеме: есть абсолютное зло, есть человек, решивший восстановить справедливость собственными методами, а между ними — цепочка всё более жестоких наказаний. Но постепенно возникает неприятный вопрос: а чем в таком случае сам мститель отличается от тех, кого он наказывает?

В этом и заключается главная проблема образа «доброго дедушки», который вершит правосудие самостоятельно. За внешне привлекательной историей о восстановлении справедливости довольно легко обнаруживается обыкновенный самосуд. Закон заменяется личным представлением о добре и зле, наказание превращается в пытку, а гуманность уступает место садистскому удовольствию от расправы. Герой вроде бы защищает правильные ценности, но методы постепенно делают его неотличимым от собственного противника.

И особенно любопытно, что фильм в определённый момент способен сломать собственную формулу. Финальный поворот заставляет иначе взглянуть на происходящее и переоценить образ человека, которого нам до этого предлагали воспринимать как носителя справедливости. Внезапно привычный катарсис начинает работать совершенно иначе. Уже недостаточно просто сказать: «эти люди плохие, значит, они заслужили наказание». Возникает куда более неприятный вопрос: кто вообще наделил одного человека правом определять, кто достоин жизни, а кто заслуживает мучений?

Поэтому концепция пожилого мстителя постепенно перестаёт казаться безусловно героической. Она всё чаще напоминает своеобразную регрессивную фантазию, в которой сложные социальные и правовые проблемы решаются максимально простым способом — находится злодей, после чего его уничтожают. Причём чем страшнее наказание, тем сильнее ощущение, что справедливость восстановлена. Насилие при этом маскируется под моральный долг.

Самое неприятное здесь заключается именно в подмене понятий. Правосудие и месть — не одно и то же. Даже если человек действительно совершил отвратительные поступки, это ещё не превращает его противника автоматически в носителя истины. Палач, каким бы благородным ни было его прошлое и каким бы правильным ни казалось его негодование, остаётся человеком, самостоятельно присвоившим себе право выносить приговор.

В результате «добрый дедушка» оказывается куда менее однозначным персонажем, чем предполагает его первоначальный образ. И если фильм действительно пытается рассуждать о справедливости, то наиболее интересным становится именно этот моральный диссонанс. Потому что гораздо проще показать, как старик наказывает плохих людей, чем ответить на вопрос, где заканчивается справедливое возмездие и начинается обычный произвол.

Впрочем, есть ощущение, что подобное кино далеко не всегда стремится всерьёз исследовать эту проблему. Зачастую оно просто эксплуатирует желание зрителя увидеть наказание неприятных персонажей, превращая жажду крови в подобие морального катарсиса. Получается удобная сказка: злодеи получают по заслугам, герой оказывается прав, а насилие приобретает ореол высшей справедливости.

Именно поэтому мода на пожилых мстителей выглядит несколько тревожно. Вместо разговора о причинах преступности, несовершенстве институтов или природе справедливости зрителю предлагают гораздо более архаичную конструкцию: есть плохие люди, есть хороший старик — и хороший старик должен наказать плохих. Чем жестче он это делает, тем сильнее ощущение возмездия.

Кино, в котором седой старик становится символом «праведного террора», может быть эффектным и даже увлекательным аттракционом. Но если попытаться принять его мораль всерьёз, довольно быстро обнаруживается неприятная вещь: насилие от этого не становится справедливостью, а самосуд — законом.